Дневники R9 | R9 journal

| A u t o п с и я

2007-04-09T14:09:29Z

[i]Горбатая Гора.[/i]

Если бы меня попросили написать рассказ о себе или составить автобиографию, то я написал бы: [i]«Однажды, между десятью и одиннадцатью часами утра я появился на свет»[/i]. Это, пожалуй, единственное более-менее значимое событие в моей жизни. Следующим событием будет [i]«Я умер»[/i].

Меня зачали где-то между Саратовом, Усманью и Первомайском. Волей судьбы я оказался в тихом дворе, посередине враждующих уличных группировок. Воспитала меня бабушка, она учила меня читать и считать. Правда, писать она меня так и не научила, видимо, по религиозным соображениям. В школе мне не давалось письмо и я был вынужден по нескольку десятков раз переписывать содержимое прописи в тетрадь с косыми линейками. Потом я заметил, что за процессом не очень-то и следят, стал подсовывать старые крючки, выдавая их за только что написанные. Так у меня в голове был заложен основной принцип нелегального копирования информации и плагиата. Благодаря телепередаче на английском я овладевал латиницей. Начал писать печатными буквами неприличные слова.

С ранних лет я внимал окружающему миру и верил всему, что слышал. Борьбу с системой начал с того, что писал всюду – где положено и где неположено (этому похуизму, который до сих пор со мной, я обязан опять-таки бабушке – своеобразная мораль «как удобно» была привита именно ей), потом были первые кражи яблок из садов. С ребятами мы собирали по улицам в карманы окурки и потрошили их в спичечные коробки. Карманы воняли, нам надирали уши, но мы продолжали втихаря крутить папиросы из хибариков. У нас был целый арсенал юных поджигателей и мы, когда с тополей летел пух, раздували костры на горе всем буржуям. Мне подарили фиолетовую бумажку с профилем Ленина. Я часто доставал её и подолгу разглядывал. Тогда я заучил фразу, ставшую для меня нарицательной – «пролетарии всех стран, объединяйтесь». Моих лингвистических познаний хватало на то, чтобы прочитать ту же фразу на киргизском и азербайджанском. Остальные союзные языки были для меня мёртвыми языками. Я разорвал бумажку аккурат по профилю. Если бы я родился на двадцать лет раньше, то стал бы диссидентом и меня бы хорошенько выпороли. Меня выпороли, но Ленина я невзлюбил за синюшный цвет лица и то, что от него одни только неприятности.

Во дворе с нами играла белесая Маруся, которая предпочитала войнушку игре в дочки-матери. Однажды она привела меня в кусты шиповника (там было наше тайное убежище – посреди зарослей вытоптанная полянка, на которой всегда было собачье дерьмо) и сказала, что мы с ней сейчас будем меряться письками. Я был до безобразия туп, мне даже было неизвестно толком, что такое писька. После долгих выяснений и наглядных разборов, я начал понимать что я – носитель письки, а у Маруси письки нет. Когда я впервые увидел, что у неё беленько и пустенько, я испугался. Я сказал, что у неё нет ничего и что ничего не понимаю. Она стала мне пояснять, что для замера письки мне необходимо лечь на неё и водить писькой вверх-вниз. Я спросил, откуда Маруся это знает, а она ответила, что ей мама сказала. Раз мама сказала, значит железно – авторитет мамы был непререкаем. Впоследствии мы регулярно проверяли размеры писек, пока она куда-то не уехала. Ах, Маруся, свет моих очей – где ты и с кем сейчас? Не тебе ли я обязан страстью к блондинкам и нелюбовью к собачьим какашкам?

Папенька был следователем прокуратуры и из-за этого меня шпана дразнила и презирала. Они нелюбили меня за то, что мой отец – следователь, а мне было непонятно, как такое возможно.

В школе я был одинок, так как со мной никто не хотел водиться – я не подпадал под категорию тех, с кем нужно играть. В нашем классе учились мажорные дети мажорных родителей, которые могли позволить своим чадам дорогие игрушки, навороченные пеналы, разноцветные ранцы и красивые тетради. Они кичились друг перед другом, но больше – передо мной, так как у них были одинаковые пенальчики. Меня не любили за то, что я был аморален: бздел, ругался матом, покуривал и ловил рукой тараканов. Дети бежали наперегонки к учительнице, чтобы доложить: «а он сказал иди на хуй». Выпендриваться особо было нечем и я, признаться, от этого немного комплексовал, как и от того, что меня не брали в игры на переменках.

Вместо этого я постоянно читал книги: читал на переменах и уроках; к третьему классу был зачитан до дыр весь Стивенсон, Дюма и Беляев. Американские фантасты завалили весь портфель, стол, парту и шкаф. Я читал и читал, от жадности захлёбываясь слюной.

Однажды после уроков меня начал дразнить мальчик из старших классов. Теперь я точно уверен, что это был Жид. Тогда я знал новое ругательство fuck you (фак ю), но оно обернулось против меня. Он не знал его смысла и начинал со скоростью «Максима» выстреливать в меня моим же «факом». От обиды я ревел и бежал домой, он преследовал меня и отвешивал пинки. Через неделю я боялся выходить из школы – выходя озирался и бежал в библиотеку, что находилась через дорогу. Там я сидел до закрытия и вечером шёл домой. Но он выследил меня и пришёл за мной в библиотеку. На следующий день я пришёл в школу с большим металлическим шаром из подшипника (которые в огромном количестве таскали мы с завода). На перемене я ждал его, когда он вошёл и начал меня дразнить, я из всех сил бросил в него шаром. Когда вошла учительница, картина напоминала забитие филистимлянами доброго еврея. Учитывая мою репутацию и его показания (читай: положение его родителей), ареопаг пришёл к выводу, что я – трудный ребёнок и мне стоит подыскать другую школу. Так я ушёл из общества слюнявых мажорных педиков.

В новой школе меня приняли недружелюбно и в первый же день, после уроков, я был бит. Это была, как я понимаю, «прописка». На следующий день я пришёл с синим (российский паспорт!) паспортом под левым глазом. На большой перемене ко мне подошёл один из «паспортистов» и собирался провести захват, но я бросил его через плечо, как учил отец. Следующая разборка была во время физкультуры и я некультурно разбил головой нос секретарше паспортного стола. «Хуясе» - сказали дети и пожали мне руку. Так я влился в коллектив, с которым отстаивал честь класса после уроков за школой.

С возрастом знакомых стало много больше, но ничего не менялось. Большинство мальчишек меня презирали. Первая половина презирала за то, что мне было поебать до западных ценностей, а мотоциклы и автомобили с картинок (обложек, плакатов, наклеек, вкладышей) не вызывали у меня эрекции. Вторая половина презирала за то, что я водился с девчонками (которые не были грудастыми красавицами из ночных фантазий, а вполне реальными девочками), не «шарил по понятиям» и не организовывался со всеми. Я шёл своим путём и я был охуительно счастлив.

[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

| A u t o п с и я

2007-04-09T14:06:14Z

[b]Сен-Жермен.[/b]

Мне нужно было время, мне нужна была туева хуча времени. Чтобы не отвлекали люди, я открыл у себя дома посольство Британской Новой Гвинеи. Вид – отличный пример минимализма. Через два дня в районе Мекео (там оказалась спальня) я овдовел и обнищал духом, в социальном плане стал изгоем; даже проводник бросил меня. Стал нервным (об этом живо свидетельствовало левое нижнее веко), снова закурил. Всё, что с собой было – томагавк: дикие кабаны, с которыми можно повстречаться в джунглях, весьма свирепы, но куда как страшнее был дух покойницы-жены, готового при случае сыграть злую шутку – она и при жизни была зловредной сукой, а после смерти единственной её радостью стало выведение меня из душевного равновесия. Она звонила мне среди ночи и спрашивала: «Ты любишь меня»? Пересилив себя, я отвечал, что люблю и просил её посмотреть на часы. А как же иначе: если я люблю её, то я буду любить её и в три часа ночи и в четыре часа утра и неважно, что завтра рано вставать. Через полчаса с меня спадает пелена сна и я уже варю себе на кухне кофе. Ей не хватает меня, она заигрывает со мной; я возбуждаюсь, потихоньку дрочу. «Мы в ответе за тех, кого приручаем», - цитирует мне Экзюпери и нервно смеётся. Мне противна она, её свалявшиеся волосы, её тело – всё, что в ней есть, вызывает во мне отвращение. Но мне нравится переписываться с ней, она как бумага – всё стерпит. И поэтому я терплю её звонки, принимая их как кару за свои письма. Сама она – моё кармическое наказание за грехи прошлой жизни, при всём при том, в ней есть что-то животное, что заставляет меня вожделять её. И я мило болтаю с ней обо всём, что терзает её и не даёт уснуть.
– Проблема современной русской демократии в том, что она ещё не оправилась от очеловеченного социалистического реализма, - говорит она мне. – Согласись, приделав человеческое лицо, они лишь усугубили положение в стране, а сняв железный занавес, поставили под удар все либеральные ценности соцреализма.
– Конечно, но народ сам виноват, что принял в октябре на княжение жидов и чурок, - соглашаюсь я, – русский человек инертен, его не раскачать с пустого места. Чтобы поднять массы, нужно создать условия. А у нас что ни начни – страна большая – всё войдёт в рамки локального конфликта.
– Изучение и анализ действий, происходящих в период так называемой перестройки, наталкивает на выводы о том, что демократия была насажена нам извне, а не как нам сказали по телевизору, что народ сам «дорос» до неё, – она явно подхалимничает, – но в целом, в настоящий момент, переход к демократии можно назвать успешным. Мне нравится наш президент, - неожиданно подытоживает она.
Это было ошибкой. Когда говорят о демократии, я раздражаюсь. Но когда говорят о президенте, я свирепею и начинаю забываться.
– Демократия была нужна для того, чтобы в стране можно было разрушить моральные устои, демократия вводилась с единственной целью – чтобы в СССР могли безнаказанно жить евреи. На рубеже девяностых один рыжий еврей объявил, что можно хватать всё, что есть и жиды тут же распихали страну по карманам, – мои интонации становятся более резкими, - русский человек не знает, что ему делать со свободой. Мы обнищали в результате бесцеремонного обращения с интеллигенцией и бюрократизма. И в том и в другом случае не обошлось без жидомасонского заговора.
– Твой национализм граничит с фашизмом, ты лишний раз показываешь мне, что я не зря умерла от тебя. – Она едва не плачет. – Ты нищ духом, оборванец, ты дурак! У тебя нет сердца, а мозг высушен алкоголем!
Я не выдерживаю и кричу в трубку, что она, чёртова дура, заебала меня, что тело у неё уродливое и что от неё воняет, что она – естественная ошибка эволюции, место ей – в кунсткамере и что она мне никогда не нравилась, а Дарья Донцова по сравнению с ней – гигант мысли. Она говорит, что тоже любит меня и называет горем луковым. Кладёт трубку, оставляя меня в утренних джунглях Мекео с чашкой кофе в руке.

[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

| A u t o п с и я

2007-04-09T13:46:01Z

[b]Как я стал безбожником (почти по Диккенсу).[/b]

Утром я проблевался в унитаз, в сливном бачке лежала заначка, завёрнутая в целлофан. После «завтрака» остаток дня ждал, когда явится Иисус на драндулете. Вокруг моей головы сиял нимб, но кто-то из соседей по реальности выключил свет. «Экономы хуевы!» - я притворился чугунной болванкой и пиздил, опасаясь, что меня снова убьют. Потом я прикинулся Мартеновской печью, из меня вырвался сноп раскалённых искр и потекла огненная жижа. Жёлтая форсиция продолжала цвести в темноте.

В девять грохот наверху перешёл в ультрагрохот и я не слышал его. Зато кот сразу же проснулся, посмотрел на потолок и, пробормотав что-то вроде «МУР, Ёптытть», свернулся клубком. В коридоре маршировали хромированные сапоги с набойками. На двери ванной висело объявление: «Духи рождества являются с десяти до двенадцати. Вход – двойная доза».

В десять в комнату вошёл, не разуваясь, Смерть: «Сукин ты сын, если я Христа забрал, то уж тобой-то не побрезгую» - голос у Смерти был довольно странный. И вообще, он напоминал Лагутенко с ущемлённым достоинством. Я не стал проверять, насколько достоверны мои представления о достоинстве смерти и вежливо проводил его до двери. Так я обрёл бессмертие. Через трусость.

В одиннадцать пришли Волхвы. Они совали мне рекламные проспекты, путёвки, которые я выиграл, они дарили мне свободу, они обещали мне всё. Когда я спросил, что они подразумевают под "всё, что захочешь", Волхвы немного замялись. Я был бессмертен и мне мешали разногласия с совестью и моральным законом, прочно засевшим во мне. Они говорили о том, что я стану новым голосом, предтечей, а я выставил их вон. Моё самолюбие не позволило стать глухо покашливающим гласом, возвещающим благие вести. Через меня нельзя говорить, я сам всё скажу. И начал говорить.

Я говорил и меня слушал только кот. Ровно в полночь мне явился [i]пунктуальный[/i] Христос. Он был очень грустный и укоризненно смотрел на меня. Но войти ко мне не мог – мешался его огромный крест. Он попросил меня расширить границы входа, но я сказал, что мне и так хорошо, дополнительно аргументировав свой отказ тем, что у нас слишком разные представления о гуманизме. Тогда он попробовал пробить притолку и сломать косяк, но они настолько заскорузли от безбожия, лившегося на них, что у него ничего не вышло. [i]Огорчённый[/i] Христос сказал, что я глуп, но он меня всё равно простит и ушёл, как это принято у Спасителей. Не прощаясь.

[i]Я затянулся[/i] и посмотрел на отражение звёзд в его глазах. Его лицо не выражало сожаления, это было мёртвое лицо мёртвого человека. Он умирал [i]в последний раз[/i]. И последнее, что он видел, было упавшее в песок солнце. Габриэль Марсель сидел, посмеиваясь. Рокантен дружески хлопал меня по плечу. Я понял, что запутался до предела и теперь охуеваю. Революционно-красные носки Магдалины создавали астральную связь с пролетариатом, экстремистская выходка Иуды указывала на его связь с антисемитами. Отчаявшись, я перестал [i]верить[/i] и попросил вызвать ко мне Новосельцева. Вера мне давно не нравилась, как секретарша она была просто невыносима и у неё был вид замшелой жидовки. Так в блокноте появилась пометка «уволить Веру».
[i]
– Ты пришёл. Я ждала тебя. Ты слышишь, как звучит море?
– Так же, как и тогда, как всегда. Он неизменен, этот звук. Так звучал прибой задолго до меня. Так же он будет звучать и после меня. Ничего не изменится, не так ли?
– Не совсем. Море каждый раз слагает новую песнь.
– И о чём же оно поёт в этот раз?
– В этот раз оно звучит по тебе.
[/i]
[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

| A u t o п с и я

2007-04-09T13:36:23Z

[b]Эзотерика.[/b]

Все вокзалы похожи друг на друга, как стихотворения начинающего поэта. И неважно – тамбовское ли это метро или Мичуринский ж\д вокзал – они роднятся одим и тем же. В каждом городе свой «неповторимый» аромат, доносящийся ветром с вокзала. Если закрыть глаза, то промелькнёт прекрасно-отвратительный déjà vu образ родного подъезда. Уже приближаясь к вокзалу ностальгия сменяется тревогой; стоя возле путей есть риск впасть в панику. Сознание блокирует вонь, бьющая прямо в ноздри и разъедающая мозг. Так и хочется заорать: «Ахтунг!» - и тут же вызвать аварийную бригаду. И, если знакомство с городом начинается с вокзала, то повторюсь: все вокзалы похожи друг на друга, как предвыборные кампании – суть-то одна. Где приспичит, там и суть.
[i]
- Знаете, а вы не так тривиальны, как мне начало казаться.
- Что ж, спасибо хоть на этом.
[/i]
Я покупаю у [i]человека[/i] на углу пять чеков, которые станут моими билетами и еду в плацкартном купе со стоячими местами. Туалета нет, я засыпаю прямо на полу.

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

Мне снится небо в алмазах над небоскрёбами Тамбова. Я (в) бреду по городу в поисках любви и понимания, а небо зовёт и манит меня. Я кричу: «Есть ещё здесь хоть кто-то?!!» – но все заняты своими делами. Или спят – время-то уже позднее. Никому нет дела до того, кто разбрасывал маленькие звёздочки мимо урны. В Тамбове я уподобляюсь Рэмбо, становясь своеобразным troublemaker. В глазах побитой дворняги тоже нет ничего, кроме «жестокости и отчаяния» - она тоже Рэмбо. Мы с ней – партизаны общества, а город – не каменные джунгли, как нас всех уверял один малец, а Брянский лес человечности. Потеряв на восьмом этаже землянки остатки веры в людей, спускаюсь на землю. Общаюсь лаконичными, чёткими холодно-бесстрастными фразами, отшлифованными и ровными, как морская галька. Меня тошнит и я погибаю от асфиксии..

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

[i]Из всех воспоминаний сестры Елены Петровны (Веры Петровны) о её детстве становится ясным, что Елена Петровна обладала ясновидением; невидимый для обыкновенных людей мир был для неё открыт, и она жила наяву двойной жизнью: общей для всех физической и видимой только для неё одной. Часто Елена рассказывала о различных посещениях неведомых всем лиц. Чаще всего перед ней появлялся величественный образ индуса в белой чалме, всегда один и тот же, и она знала его также хорошо, как и своих близких, и называла своим Покровителем; она утверждала, что именно он спасал её в минуты опасности.[/i]

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

Мне снится Саратов – город детства. Я снова взбираюсь на деревья, катаюсь на подножке трамвая и хожу в лес за грибами. Я меняю сандалии на резиновые сапожки и иду покорять просторы луж, кажущихся мне неведомыми просторами. Я простужаюсь. После лёгкой простуды одеваю пальтишко с варежками на резинке и бегу кататься на санях с горы. Но, возвращаясь домой, я в очередной раз натыкаюсь на тени, бесцельно бродящие по белому снегу и на шприцы, лежащие в подъезде. Саратов, плача, просит у меня прощения, а я прошу у него. «Больно!» - кричит он мне. Я спотыкаюсь и падаю в его объятья; обнявшись, мы пропадаем.

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

[i]Правильная культура высших психических сил имеет свою науку, свои строго обоснованные дисциплины, свой многовековой опыт, своих учителей и свои школы. Уже в 1884 году проявления сил невидимых агентов... были вполне покорны Е. П. Блаватской и никогда не проявлялись без её воли и прекращались мгновенно по её желанию, она переносилась духовным взором туда, куда хотела, и видела только то, что хотела видеть.[/i]

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

Мне снится Астрахань, я чувствую запах рыбы. Астрахань – полноватая нискорослая блядь с грязными волосами и мягкими тонкими губами. Мы пьём пиво, а общаемся предлогами и междометиями. На ней одеты грязные футболка и шортики, а ещё от неё отвратительно несёт рыбой. Она расстегивает пуговицы и, повозившись немного, стягивает с меня штаны. Она ласкает меня, а я думаю о варёных бобах и удивляюсь той беспечности, с которой отдали Аляску Америке. Она вдруг как-то обмякает, становится совершенно спокойной и безучастной ко всему. Веду рукой по её грузному телу: спине, подмышкам, грудям, животу. Потом несколько раз – от талии вниз, к бёдрам. Ложусь, а она соскальзывает вниз и я чувствую тёплую влажную Астрахань. Мы накрываемся несвежей простынёй; люди, идущие мимо, стараются не замечать нас; сосед с верхней полки показывает неприличный жест. Я пьян и хочу спать. Вовсю воняет рыбой, она судорожно сглатывает. Целую её, застёгиваю брюки и проваливаюсь в [i]озеро[/i].

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

[i]С детства у Елены была страсть к путешествиям, к смелым предприятиям, к сильным ощущениям. Она никогда не признавала авторитетов, всегда шла самостоятельно, сама себе прокладывая пути, задаваясь независимыми целями, презирая условия света, решительно устраняя стеснительные для её свободы преграды, встречавшиеся на её пути... В семнадцать лет она вышла самовольно замуж за человека, годившегося ей в отцы, и через несколько месяцев, не задумываясь, его бросила, уехала неведомо куда и почти десять лет исчезала так, что её родные годами не знали о её местопребывании.[/i]

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

Мне снится Ростов – бессмысленно гордый и пустой, как лоно старой девы. Средоточие рифм и разгула, лишает он будущего живущих в нём людей. Они становятся жёлтыми летом и покрываются пылью к осени. Жёлтый цвет – первый признак, что у тебя наконец-то гепатит и ты стал Ростовчанином. Осенью, днём я замерзаю, а согреваюсь к ночи. Вся жизнь становится скоротечна и бессмысленна. Весной я умру, как и все Ростовчане. Ватные ноги, рука-ложка стучит о руку-зажигалку; я, словно центр всего бесконечного круговорота, в который затянуло Млечный Путь. Моё сознание несётся сквозь галактику к терниям, в которых покоятся звёзды. В терниях я нахожу свой венок, он перевязан чёрной лентой, пахнет странно: дёгтем и ландышами. «Странно, - думаю я, – Лора Палмор не писала о ландышах».

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

Иногда мне снится странный город – Москва. В этот раз мне снится Московская Москва. Своим существованием этот город обязан московской стране. Москва – кривое зеркало московской России, раковая опухоль московского курильщика. Москвичи затянулись гранджем и рок-н-роллом – разросся город, родился андерграунд. Затянулись Арманью и Габанью - покрылся саваном, испещрённым затейливым узором гомосексуализма. Вся страна живёт, а Москва живёт за счёт страны. Вся страна умирает, а Москва живёт за счёт страны. Москва – красивая расфуфыренная блядь, которую очень любят так и не повзрослевшие мальчишки и которые кладут перед ней всего себя, лишь бы остаться с ней. Только красота её – фальшь. И я уже сквозь спадающую пелену сна вижу её гниль, чувствую её смрад. Становятся различимы впавшие глазницы и трупные пятна на выбеленном лице. Впившийся в грудь крест причиняет боль, она на секунду отрезвляет и я вижу… Где твой портрет, Москва Грэй?

Отошедший ото сна, прихожу в себя. Я покупаю у продавца нарисованных снов [i]краски[/i] и засыпаю, я рисую лекарством. Моя десна болит от того, что я чересчур ожесточённо втираю лекарство. Мне хочется под верхней губой, растереть все свои проблемы, всё, что меня тяготит. Все дни, все переживания. Я уже раскрываю свой разум и понимаю, что чем открытее я становлюсь, тем меньше меня понимают. Но мне уже всё равно, я уже достиг [i]сегодняшней цели[/i]. Затягиваясь, я вдыхаю пьянящий аромат свободы, я понимаю, что если хочешь достичь свободы, то нужно что-то поджечь. Этот дым и будет лёгкой свободой. Недолговременной. Краткосрочной. Непостоянной. Запахи свободы – они разные, у каждой свой индивидуальный аромат. И своё свойство кончаться: испаряться, утекать, растворяться… Силясь собраться с мыслями, я осознаю, что мыслей нет вовсе – мной вновь овладели примитивность и полное безмыслие, наступил интеллектуальный штиль. Отвлечённые материи сконцентрировались в желании напиться.

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

[i]Именно эти психические силы, развитие до полной сознательности и вполне подчинявшиеся её воле, и служат самым неоспоримым доказательством, что психическое развитие Блаватской прошло через правильную культуру оккультной школы. Силы эти можно разделить на несколько групп: общения на расстоянии с лицами, одаренными таким же или большим психическим развитием; сильно развитое высшее ясновидение, дававшее ей возможность черпать знания недоступным для большинства способом; запечатление объективных представлений актом воли на бумаге или ином материале – явления, требующие знания первичных свойств природы, силы сцепления, образующей различные агломераты из атомов, и знания эфира, его состава и потенциальности. Ещё одним доказательством её высокого оккультного развития служит её упорное молчание относительно всех обстоятельств этого таинственного периода её жизни.[/i]

[i]--проносятся провинциальные станции—[/i]

[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

| A u t o п с и я

2007-04-09T12:54:41Z

[b]С любимыми не расставайтесь?[/b]

Любимый, прости меня, что я не успел. После нашего расставания я недолго ждал, я вырвался к тебе. Я бежал к тебе, мы договорились на двадцать седьмое декабря, но я так и не сумел добраться до тебя. Меня задержали в метро с гранатой. После недолгой проверки личности выяснилось, что на этой гранате уже «висит» три трупа. Я недоумевал, как такое могло случиться, ведь это была моя, ручная, граната. Она была как семейная реликвия – лежала на пыльном серванте между фужеров на память от деда. Тем не менее, в базе данных МВД на моей гранате были три трупа: один труп был с Куликовской битвы, второй с Западного фронта (по слухам, там всё ещё без перемен), а третий не удалось опознать. Я невиновен, любимый! Видит Бог, я никого не убил этой гранатой! Я невиновен, моя граната тоже невиновна! На Куликовской битве меня не было, я шёл к тебе и вообще, не мог я никого убить по религиозным соображениям. Я даже дезертировал с Западного фронта, лишь бы успеть к тебе.

Я бегу, как бегают на большие дистанции – неторопливо и размеренно. Колени подгибаются, я падаю на пыльный горячий от полуденного солнца асфальт. Разбиваю губы, сплёвываю пузырящейся тёмной кровью и медленно поднимаюсь на ноги. У меня трясутся руки, во рту жжёт, но улыбаюсь всеми зубами, во весь рот. Я бесконечно счастлив оттого, что мы с тобой, любимый, скоро встретимся. Глотка моя пересохла, в ушах застряла пыль, перед глазами пляшут красные и чёрные круги, но я всё бегу, спотыкаясь, стиснув зубы, превозмогая усталость и, наконец, добегаю до метро. На лице выступил пот, он течёт по векам. Все мышцы вздулись от напряжения, я тороплюсь – местность здесь опасная. Запрыгиваю в вагон, в нём едут серошинельники: небритые, суровые, с печатью неизбежной гибели на лбу. На ветках метро висят каски с названиями станций, они отмечены на мемориальной карте-схеме.

Выхожу на Юго-западной, иду по Островитянова до Коньково. Не доходя, поворачиваю обратно – ты где-то рядом снимаешь здесь квартиру. Иду в Тропаревский лесопарк – может, ты гуляешь? Так и есть. В одном месте висят обрывки твоей блузки, в другом, совсем отдельно от неё, прилипла кровавая каша, которая когда-то была твоим телом. Вот лежит другой труп, это твой любовник. Он совершенно голый, только одна нога прикрыта куском кальсон да вокруг шеи остался воротник твидового пиджака, а сам пиджак и брюки словно развешаны вокруг по веткам. Третий лежит лицом вниз. У трупа нет обеих рук, словно их выкрутило. Одну из них я нахожу в кустах на расстоянии нескольких шагов. Там, где зияют раны от вырванных рук, земля почернела от крови. Листва под ногами разворошена, как будто он ещё брыкался. Всё это произошло совсем недавно – кровь на земле ещё свежая. Я переворачиваю его на спину, вглядываюсь в лицо. Узнаю погибшего. Осколок попал [i]мне[/i] в живот и я долго умирал, корчась от муки. Бегу прочь, под землю, туда, где я сумею затеряться в толпе таких же убийц…

Меня задержали в метро с гранатой. После недолгой проверки личности выяснилось, что я – третий труп.

[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

| A u t o п с и я

2007-04-09T12:53:26Z

[b]Порок таинственного сердца Эникей.[/b]

Какое-то время у меня получалось не думать о приговоре, который я себе вынес, мой разум судорожно пытался проследить всю цепь событий, которая привела к скоропостижной кончине. Я подыхал от скуки в четырёх стенах, изредка выбираясь по нужде. На пятый день настолько всё заебло, что уже не хотелось просыпаться. С Эникей общался посредством службы коротких сообщений, день за днём подготавливая себя ко встрече. Европейский романтизм зрел в незрелой душе, прорастая новыми чувствами. А старая жидовка-цветочница наотрез отказалась снизить цену на букет (о, какой был букет – я смотрел на него и не мог оторвать глаз; мне пришлось оторвать кусочек сердца, когда я ушёл без него), я упрашивал её, угрожал ей, но денег у меня не хватало. Пришлось довольствоваться довольно милым, но, тем не менее, дурацким котом в коричневой рамке. Уже тем же днём, когда мы встретились, я заметил, что пропадаю и окончательно тону в её глазах, в практически неуловимом, чуть ощутимом эфемерном запахе секрета. От меня несло водкой, а она спрашивала меня, почему от меня несёт водкой. Я пил водку из подстаканников с проводниками в вагоне, пока ехал к ней, я ужасно наебенился, но ей я говорил, что я пьян от любви. Её оранжевая рубашка с ужасно огромной белой сумкой стали символом эпохи счастья и благоденствия, через месяц мне стало казаться, что я живу в Лас-Вегасе счастья и оттого стал пить ещё больше.

В какой-то момент я вспомнил о [i]главном[/i]. Главное не давало мне покоя уже весь вечер но я постоянно не мог его распознать. Главное находилось на периферии сознания, я же продолжал упорно [i]это[/i] не замечать. Вообще, приятно вспоминать о главном в самый подходящий момент. Вроде как кажется что ты в жопе, ан нет – вспомнишь о главном и снова чувствуешь свою значимость. Уверенность наполняет тебя, речь нормализуется, а взгляд становится осмысленным. Ужасно много мыслей роятся в голове, ты чувствуешь, что способен донести сокрытое знание до человечества. Открываешь рот и – [i]тишина[/i]. Главное в таком случае – уметь смолчать. И не выдавать тишину всем подряд, а только по талонам и строго в порядке живой очереди, иначе есть определённый риск получить пизды. Но с Эникей я тоже молчал, я не мог выдавить из себя ничего, кроме улыбки. А Вы, любезный читатель, умеете молчать о чём-то? Есть у Вас тот, с кем Вы можете молчать в интимной зоне? Это говорить может каждый, а вот не говорить может не каждый. Попробуйте – помолчав по душам, можно узнать сущность человека. Молча не соврёшь, - скрип мыслей и шорох платья в тишине выдаст искренние намерения. Пошлость человеческого сердца. От волнения меня хватил Кондратий. Это было всерьёз: «Ланфрен - ланфра, дружище» - и всё тут, сразу весь «лантатита» схлынул с меня, оставив неподвижное обмякшее тело.

Так я умер апрельским погожим днём, аккурат двадцать второго числа. Я лежал в мавзолее с затрапезным видом забулдыги три месяца, потом воскрес. Воскресал неделю, на четвёртый месяц утром сходил на Азов и выкупался голышом в море, потом вернулся в свой склеп. Вернулся 29 августа, глубокой ночью, в 02:38, а утром обнаружил ЕЁ отсутствие. Всё, что мне осталось – [i]несколько[/i] фотографий, которыми мне предстояло жить. Я успел к окончанью представления, но долететь до назначенной секретной точки не успел. Всего-то за полшага от меня…

Дома я принимал душ и, ложась спать, всегда запирал дверь на засов. Я был беспокоен и мир, который я уронил в своё беспокойство, ненавидел меня, а я ненавидел его. Нецелованный, я засыпал в обнимку с Ницше; ночами же бегал в одиночку по прериям босоногого детства, а по средам изменял ему с Набоковым. Образ Лолиты-Антихриста я воспринимал, как [i]соглядатай[/i] и принимался неистово дрочить, размазавая семя по клавишам. Каждая клетка моего организма билась в агонии, мысли неслись с бешеной скоростью куда-то вдоль извилин, я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме жидкой манной каши, которой была заполнена черепная коробка. Я был юношей-мериа своей Богини. «В голове моей каша, перекладываю её из тарелки в тарелку – всёравно не помещается». Бред уже успел сваляться в моей башке в тугие сибирские валенки. Меня убивают, так и не дав поесть – в день жертвоприношения разгул, едва прервавшись, возобновлялся и продолжался до полудня.

Внезапно в моём сознании возникает преграда. Даже нет, точнее – забор. Забор – преграда, возникающая, когда тебя забирает. Решаем проблему по мере поступления, но, перелезая через забор, я завис. Во всяком случае, это было не суть проблемой – я «перезагружаюсь»: слез, влез заново и всё. Даже не приходится паниковать, разыскивая [i]any key[/i]. Обычно ищешь её, заветную, но нет… А тут вот тебе раз – не нужно даже искать. Красота – это когда [i]any key[/i] под рукой. [i]Any key[/i] спасёт человечество. Всего одно касание её и вуаля, нет больше страшного сообщения с выводом данных в шестнадцатиричном формате.

А где твоя [i]Эникей[/i ]? Я люблю Эникей, я упиваюсь её красотой. Даже не заметил, как стал её вещью – пожалуй, я чересчур сильно привязался к ней. Теперь знаю, что она – мой убийца, мой ласковый и нежный убийца. Теперь она меня убивает. Медленно, по лоскутам, рвёт меня, вырывая пряди волос. Так как меня нельзя связывать, то она переламывает мне кости рук и ног. Я терплю, так как знаю, что она больше никогда не сможет причинить мне боль. Знаю это и умираю в последний раз, по-настоящему мужественно перенося пытку. Эникей останавливается и манит меня к себе указательным пальцем. Припадаю к ней, как к источнику живительной силы и никак не могу утолить свою жажду. Она стонет, а я не могу остановиться. Она течёт рекой, я продолжаю упиваться. Мы читали наизусть Бродского, а её, покрытый лёгкой щетиной, предмет саморазрушительных желаний становился всё доступнее и понятнее. Вот, мы уже говорим [i]на одном языке[/i]. Её истошные вопли столь бесцеремонно нарушают тишину глубокой безлюдной ночи, что в знак протеста нам стучат ботинком в стену. Насытившись, я, почёсывая пузо, поворачиваюсь на бок, засыпаю. Эникей потирает свои раскрасневшиеся ягодицы и удовлетворённо вздыхает; тем временем мне вовсю снится сестра [i]милосердия[/i], лоботомированием [i]милосердно[/i] избавляющая меня от воспоминаний.

[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

| A u t o п с и я

2007-04-09T12:17:09Z

[b]7 посмертных грехов.[/b]

В гараже не было света, [i]мы[/i] зажгли восемь свечей, расставили их вокруг нас и уселись вокруг стола – кто в креслах, кто на стуле, кто на табуретке. Мне даже потом как-то приснился мистер Эдисон. Он погрозил пальцем и сказал что-то на языке всех тех, кто приходит ко мне во снах. И вот мы сидели в приятном полумраке, разговаривая обо всём, что приходило в наши головы. Я, к примеру, болтал о конце света. Олег – о том, как странно в современном мире видеть позицию, занимаемую Кондопогой. Наступил конец света и мы отправились в Кондопогу за бочковыми огурчиками. Олег не знал, где находится Кондопога. Потом он спросил что это. Я сказал, что не знаю, но, скорее всего, это город. Или страна. Во всяком случае, нам было известно то, что там есть отменные бочковые огурчики, а [i]всё остальное[/i] было уже формальностями и периоды этого всего остального были предопределены на мафусаилов век вперёд. А мне было непонятно – что такое Эзопов язык; порой я начинал думать, что мы с Олегом говорим на Эзоповом зыке – красный, чуть припухший и пренепременно с запахом перегара. Лена тоже не знала ничего об этом, несомненно, красивом языке, что, в принципе, не мешало ей изъясняться на чистейшем эзоповском. Когда мы начинали говорить о тонкоматериальных вещах шекспировским слогом, Эзоп начинал казаться простым древнегреческим графоманом и все тут же забывали об Эзопе. Внутри нас жили двухметровые гиганты с голубыми глазами и белыми вихрами, мы срать хотели на традиции и этикет, нами управлял [i]наш закон[/i] жизни.
[i]
- Вы – жалкая отрыжка маргинальности общества.
- Пожалуй что так. Я – жмот.
- Mне давеча говорили, что вы всего лишь бережлив.
- Что ж, правда ваша – бережлив. Но и жмот.
- Стало быть, вы как есть: бережливый жмот.
[/i]
Лена говорила. Она пыталась вступить с нами в контакт, но я словно был на лекциях Жида ([i]я не стану лгать[/i] и, признаюсь, никогда не был на его лекциях, но, думаю, именно такими они и были) – её слова были пересказом того, о чём писал ещё Толстой, а нравственная проблематика была испещрена приёмами Достоевского – внутривенно три раза в сутки. Полусоциальный, полурелигиозный мотивы, вкупе с амбивалентным характером «фундаментального опыта» не вызывали доверия; я начал [i]подозревать[/i] её в том, что она знает о [i]нашем мире[/i] хаоса и абсурда. Она [i]признавалась[/i]. Пока Лена рассказывала о [i]прошлом разе[/i], сзади неё шёл спектакль. Точнее, спектакля и не было вовсе, но я вдруг начал [i]видеть[/i]. Всё, что находилось за спиной, пропало, а вместо этого японская девочка на солнечной лужайке резала мужчину с огромным эрегированным пенисом. При этом мужчина кричал, размахивал щупальцами и прижимал к груди том сочинений Фрейда. Я пришёл в неописуемый восторг от этого зрелища – оно завораживало и пробуждало бесноватые фантазмы, скрытые глубоко в подсознании. Природная дикость, зажатая со всех сторон личностью, будоражилась, напоминая о себе и [i]кричала[/i]. Я сделал глоток и, кажется, спросил невпопад: «Две японские девочки?»

Они играли друг с другом, беготня японок завораживала. Они, совершенно обнажённые, играли в кошки-мышки. Две японские кошки. Две японские мышки. Была ночь, лунный свет омывал их тела, скользя и струясь по изгибам упругой и гладкой кожи. Лёгкие и грациозные, они светились, словно призрачные нимфы, играющие на берегу. Маленькие, но красивой и правильной формы, груди с упругими [i]выступающими[/i] сосками; чёрные – влажные от пота – волосы на лобке тускло поблескивали в лунном свете. Две мышки. Одна кошка. И эта кошка сейчас стояла над мышкой, чувствуя слабое касание тёплой, чуть влажной, ладони в своей руке. [i]Их груди соприкоснулись[/i]. Всё, что занимало меня – что они чувствовали, когда гладили пальцами тела друг друга или когда язык проникал глубоко в рот. Пальцы коснулись грудей, нежно провели по окружностям; кошка [i]дотронулась[/i] до сосков. Сначала робко, с трепетом, затем увереннее она [i]сжала[/i] их пальцами. Их мягкие влажные тела полыхали ночным пожаром – нежность и желание сплетались, всё сильнее раскаляя воздух.

Меня оторвал от просмотра звон разбитого стекла. Погиб бокал. Я отлепил от канделябра догоревшую свечу, вставил новую. Взял бутылочку с мутной жидкостью (пиво с апельсиновым соком и шоколадом), начал цедить через трубочку коктейль, закурил. Свёрнутая из Могутинской «Груди победителя» «пяточка» пошла по кругу. Жалкий агрессивный педераст как нельзя лучше подходил под «пяточки» - не очень вонюч, бумага хорошая. При случае и подтереться можно. Передо мной ([i]во мне?[/i]) затаилось загадочное полуразложившееся существо – мерзкое и вонючее. В голову пришла мысль: если «острый запашок тошноты» говорит, что в существовании нет совершенно никакого смысла (а мы поглощаем пищу и питьё для поддержки своего драгоценного существования), то что, чёрт побери, МЫ делаем? На какой-то момент я стал Полем Ильбером, вся моя душа напоминала [i]сказочную фантазию обосравшегося ребёнка[/i] – настолько велика стала куча-мала. Даже смерть Исиды больше не казалось событием вселенской значимости, к смерти был приговорён я сам. И Эзоп – этот, блять, говнюк – Эзоп, казался асом литературных небес.

Но [i]всё[/i] началось гораздо раньше.

[center]~~~ -----ХХХ----- ~~~[/center]

Дурман задёшево или духовный фашизм.

2007-03-22T00:15:08Z

Дурман задёшево или духовный фашизм.

Мир слепых - мир религиозных людей и наоборот. Наиболее метко сказал Маркс: "Религия - это опиум для народа". Разработанная система подчинения, основанная на естественном законе морали. Что такое христианство? Гипертрофированный комплекс вины, усложнённый системой. А вины за что? За то, что человек (к коим мы относимся) распял сына бога? И теперь мы все грешны (здесь вспоминаю рассказ одного фантаста, который весьма живо описал всё это - как наивные существа, которых пестовал миссионер, дойдя в изучении места, где распинают Христа и он воскресает, распинают его, чтобы посмотреть: воскреснет ли он; слова героя рассказа:"Вы были безгрешны"). Или же за то, что Адам согрешил (здесь само понятие греха смешно и глупо - продолжение рода возможно лишь половым путём, ещё ни одно млекопитающее живое существо не смогло отпочковаться самостоятельно или воспроизвести себя из глины или, тем более, из собственного ребра) приходится чувствовать вину перед богом и раскаиваться в грехах своих родителей. Так или иначе, христианство нацелено на людей, которые хотят страдать или которые уже страдают и которые испытывают вину перед кем-то. Это как группы психотерапии - собираются все, кто чувствует себя виноватым. Вместе страдая и очищаясь, они чувствуют душевный подъём и лёгкость, а разработанные и проверенные временем образы этому способствуют. Гармоничная музыка, просчитанные буквально до мелочей архитектурные особенности храмов, сострадальческие выражения лиц драматических евреев с образов, исповедники, которым можно "излить душу" - всё сопутствует релаксации и успокоению. А самоубеждение - великая сила и если человек искренне верит, что ему вся мишура поможет, то это действительно поможет; к гадалке не ходи.

Изначально будучи религией рабов, христианство делало из раба раба другого уровня. В христианстве человек стал рабом, он не стал приказывать богу, а стал просить его, умолять. Если в том же тотемизме бог всегда выполнял, что от него требовалось, а в шаманизме при помощи духов управляли естественными процессами, то в христианстве необходимо выпрашивать, клянчить у бога милости. Вспомним хотя бы так любимых славянофилами языческих богов. Богам приказывали, за совершённую определённую последовательность действий должно было что-то произойти. И у бога не просили - его заставляли, ему приказывали.

Но о чём просим бога? Просим его улучшить наше благосостояние. И неважно какое: материальное или духовное, главное другое - нехватка собственных сил, неуверенность в себе. Кто-то просит его о здоровье близких, но причина в нашем личном волнении, в душевном дискомфорте, который мы испытываем. Кто-то просит о том, чтобы "избавил от лукавого"... Такие люди являются банальными слабаками, которые не могут сами себя сдержать (пьянство, беспорядочные половые связи, клептоманство и т.д.). Собственно, причиной большей части подобных молитв является внутренний разлад между своими поступками и пониманием норм поведения. Как только человек осознаёт, что его поступок не соответствует общеринятым нормам морали и правилам поведения, то просыпается совесть - возникает чувство дискомфорта. И говорим, что это "угрызения совести". Всякая просьба так или иначе сводится либо к стимуляции себя, к разговору с самим собой - будь то принятие решения или выбор чего бы то ни было, либо к разрешению собственных волнений и успокоения себя.

А какими только способами не загоняют человека в лоно церкви? Начиная от увещевания и проповедничества и заканчивая насильственными действиями. Мне нравятся грозные слова одного евангелиста, дословно смысл которых в том, что тот, кто слышал и не принял, будет отвергнут. Соответственно, льгот на жильё в загробном мире не будет, отправят грешную душу вместо Рублёвки в трущобы, где тебе ни херувимов, ни песнопений, ни любви господа... Одна только тяжёлая изнуряющая работа с утра до ночи за еду. Ну да я немного отвлёкся со своими аллюзиями.

Кстати, вот уж где действительно "чёрный PR" христианства - история средневековья. Хритианство насаживалось, выбор был верь или умри. Или верь и умри. В зависимости от того, насколько лоялен к тебе председатель местного аббатства. Интересна в плане обличения так нелюбимая попами тема - инквизиция. Церковь ошибалась (дай только возможность, перепишут и эту веху истории человечества)... Ошибки и заблуждения свойственны, прежде всего, человеку. А ставя знак равенства между попами и богом они ничем не лучше молодого человека, сказавшего как-то, что "государство это я". В этих словах раскрыто самодурство, которое, думаю, в полной мере можно переложить на церковь - все права на общение с богом узурпированы этими "связистами".

Тоталитаризм в щадящих, "конституционных", рамках. И представление христианства, как единственно верной, не терпящей инакомыслия, религии, претит здравому смыслу. Зёрна рационального можно, к слову, найти во всех мировых религиях. Только вот система поощрений/наказаний весьма условна. Если представить грех, как преступление, то это преступление считается законченным с момента совершения, а вот наказание может быть уже условным и непременно только после кончины грешника. Есть список "смертных грехов", за которые, по сути, ад гарантирован; но даже они, выясняется, могут быть компенсированы исправительными работами на грешной земле.

Вообще, как удобно - ничего не делать, быть доморощенным психоаналитиком (метод психоанализа опять таки через призму религии) и чтобы тебя за это финансировали/кормили/одевали. Я бы с превеликой радостью пошёл читать нагорные проповеди перед благодарной паствой, которая, развесив уши, внимала бы моим словам. И с прихожаночками бы тоже недурственно было бы... Но, отставив "если бы да кабы" вынужден сказать, что это не только не выход для человека, как личности (хотя тоже пусть своеобразный, но способ самореализации), но и обыкновенное паразитирование на обществе. Ничего не производя, потребляют. Может, разместить объявление вроде: "Меняю духовное на материальное. Эвивалентность и соразмерность договорная"? Если желающие будут, пишите - с удовольствием побуду аватром.

Огромнейшее количество условностей, которые дополнялись пунктами, поправками приводят к тому, что христианство в настоящий момент - чистейшей воды схоластика, так как разобраться окончательно в истине невозможно. Логики нет совершенно никакой, догматы утверждают одно, а практика другое. А толкование Писания будет утвердать ещё об обратном от того и другого.

Все мы хотим быть сильными. Доказать, что ты сильный, можно лишь победив слабого. Победив "ничтожного червяка" внутри себя, убив свои слабости, мы становимся уверенными и сильными. В мире, где право на жизнь есть лишь у сильного, бог, которого хуярят по щекам и которого истязают и который при этом всех прощает и любит, совершенно смешон и бесполезен. И сильный человек не станет признавать свою слабость, признавать что он - ничтожество. А христианство насаживает образ смирения и слабости (не путать с благодетелью и всепрощением). Чтобы что-то сделать, нужно прежде всего совершить самому усилие. От того, что человек уверует и станет ревностным христианином, мешок благополучия (читай: дензнаков/драгметаллов) не материализуется. Живя в материальном мире ценность имеют лишь материальные вещи. Единственно действительно ценной является жизнь. Но без тела жить не очень-то получится, а мёртвым как-то не до бога. И, даже отсекая всё лишнее и уходя в аскетизм, человеку нужны материальные вещи, чтобы поддерживать своё существование. Иначе можно сразу ложиться и умирать.

Подведя итог, скажу, что эти слова не рождены на пустом месте - мысли довольно долго подвергались критике и, для создания различных выводов/убеждений достаточное количество (из доступных) трудов "монотеистической ортодоксальной" изучено за различные периоды её существования. В целом, вышесказанные слова о христианстве в частности, но не о религии в целом. Сама религия, как способ познания, беспочвенна и основывается лишь на умозаключениях человека. Практически все доводы как за так и против невозможно ни достоверно подтвердить ни полностью опровергнуть, так как всё основывается на принципе "верю-не верю". А то, что простые и односложные ответы на вопросы не удовлетворяют человека, так это уже другое дело. Есть ли бог? Есть. Есть ли бог? Нет. И всё, больше ничего не нужно, так как в жизни это так же необходимо, как приправы к мясу тигру.

"Христианство это жопа, из которой хорошо нагадили потомкам".

Единстенным, пожалуй, плюсом является возможность усмирить звериную сущность человека и привить ему нормы морали и этики. А вкупе с тем, что церковь на службу себе поставила искусство, то и эстетики. Смысл в её существовании, определённо, есть - нельзя лишь допускать, чтобы светлые головы затуманивались подобной чушью. Не нужно обременять себя этим "кратким справочником жизни", если нет в нём потребности. Равно как и остальные, гарантирующие сомнительного качества знание, религии. Можно нажраться до слюней тех же пейотов и свалиться в канаву облёванным. Можно мечтать и "познавать", открывая "новые горизонты знаний", пребывать в абстрагированности от действительности... Главное-то другое.

ЖИВИ да радуйся и БУДЬ СИЛЬНЫМ, чтобы иметь право на радость. УМЕЙ ОТСТОЯТЬ себя, свои ИНТЕРЕСЫ. СТРЕМИСЬ и ПОБЕЖДАЙ. Удача сопутствует лишь сильным.

Постскриптум. Духовная олигофрения. Апгрейд духовного фашизма.

Говоря о христианстве, не могу не упомянуть секты, вероисповедания которых являются разновидностями толкования христианства. За основу многих существующих сект берётся всё та же история о боге и его аватаре, визуальный набор предметов культуры остаётся стереотипным, зависит от местности, страны - от обычаев. Атрибутика, как правило претерпевает несущественые изменения, оставаясь вполне узнаваемой - в частности, различные способы изображения/декорирования креста.

Различия, прежде всего в том, что в практически любой секте аватар живёт и здравстует. Регулярно проповедует, если размеры секты выходят за пределы региона, то через адептов. Одной из задач адептов является привлечение новых членов "в семью". Именно здесь скрывается угроза: сплачивание в одну семью, в единую дружную комунну, уже подразумевает, что материальное будет общим. Эдакий коммунизм - бери что хочешь. В отдельно взятых сектах общими являются и женщины, а образ жизни больше напоминает общины хиппи, нежели православных пуритан и ханжей.

Идущие люди, как правило, не могут определиться/разобраться с толкованием своим/предлагающимся и стараются найти свой, уникальный, вариант интерпретации событий Писания. Или же вообще начинают проповедовать ахинею, которую можно было бы точнее охарактеризовать, как "основано на реальном Писании".

Собственно, целью существования практически всех сект является получение материальных средств. Идеолог/идеологи и ближайшие идейные соратники получают всё, что приносят "в семью" одураченные люди. Куда и для чего нужны средства, которые выкачивают из людей - неизвестно. Самое опасное то, что во многие секты вовлекают не просто увещеванием, но и прямым воздействием на психику человека отработанными методиками, вероятно применение психотропных веществ. Шанс оказаться человеком с промытыми мозгами" есть у всех. Поиски новых братьев и сестёр ведутся каждодневно. Это может быть миловидная девушка, приглашающая на творческий вечер или приятный, интеллегентного вида, молодой человек, который будет приглашать на просмотр фильма и подсовывать листовочку/билетик.

Самое отвратительное это то, что возрастных ограничений нет. Дети в секте это отдельная история сломанных жизней...

| П е ч а л ь м о я с в е т л а

2007-02-15T10:45:11Z

Я повторяю десять раз и снова —
Никто не знает, как же мне хуево
И телевизор с потолка свисает
И как хуево мне никто не знает
Все это до того подзаебало
Что хочется опять начать сначала
Куплет печальный, он такой, что снова
Я повторяю как же мне хуево.

|Янка Дягилева, 1985г.|

| вспомнив Юлю.

2007-02-01T09:40:22Z

Скользким узелком дорога
Затянулась, зарвалась
Лето, тошнота, тревога
Навалилась, улеглась
Зеркало, петля, копилка,
Да тарелка до краев
Слишком хорошо, чтоб отказаться
Слишком страшно, чтобы взять.

| e l e m e n t a r y

2007-01-17T00:21:02Z

~удалил.

Я и Щу

Я ищу тишину в закрытой старости прелой листвы
Опавший Бродский прикрыл наготу
Я ищу красоту в незрячей повести дней
В отсутствие, конечно, её.

Я ищу спокойствия среди шумных картин
Нарисованных домов и придуманных снов
Я ищу хуй среди штанин
В которых затерял мечты обо...

Ну и напоследок

2007-01-13T16:09:50Z

Имя «Мекакхикамедоринкукашикимекакхимокхикуаририки» на японском

Знаете ли вы, что имя «Мекакхикамедоринкукашикимекакхимокхикуаририки» (Mekakxikamedorinkukashikimekakximokxikuaririki) на японском звучит «Ринкумекаменакимекаринкутемошикитомедомекааририкимекиринкумекаменакиринмоменакимедокашикишикимеки» (Rinkumekamenakimekarinkutemoshikitomedomekaaririkimekirinkumekamenakirinmomenakimedokashikishikimeki). Теперь смело можно говорить «Ринкумекаменакимекаринкутемошикитомедомекааририкимекиринкумекаменакиринмоменакимедокашикишикимеки» вместо «Мекакхикамедоринкукашикимекакхимокхикуаририки»

Как звучит имя на японском?
Как будет слово на японском?

Знаете ли вы, что имя «Reaper» (Reaper) на японском звучит «Шикуканокуши» (Shikukanokushi). Теперь смело можно говорить «Шикуканокуши» вместо «Reaper»

Продолжаю "Япономанию"

2007-01-13T16:08:55Z

Имя «Катакумеарикатотеши» на японском

Знаете ли вы, что имя «Катакумеарикатотеши» (Katakumearikatoteshi) на японском звучит «Мекакхикамедоринкукашикимекакхимокхикуаририки» (Mekachikamedorinkukashikimekachimochikuaririki). Теперь смело можно говорить «Мекакхикамедоринкукашикимекакхимокхикуаририки» вместо «Катакумеарикатотеши»

Как звучит имя на японском?
Как будет слово на японском?

"Катакумеарикатотеши"

2007-01-13T16:07:43Z

Имя «Александр» на японском

Знаете ли вы, что имя «Александр» (Aleksandr) на японском звучит «Катакумеарикатотеши» (Katakumearikatoteshi). Теперь смело можно говорить «Катакумеарикатотеши» вместо «Александр»

Как звучит имя на японском?
Как будет слово на японском?

э т о с л о в н о | п а р а н о й я

2007-01-11T00:38:44Z

прочь из моей головы наугад в темноту с середины концерта сквозь толпу сквозь охрану сквозь дверь сквозь парк чтоб чуть-чуть постоять над водой на мосту прочь из моей головы, здесь и так кавардак разбросав фотографии, выбросив вещи, уничтожив улики - все диски отправив в мусорный бак прочь из моей головы твои новый бой-френд пробил все пароли, вскрыл всё твои ящики, прочитал мои письма к тебе ни хуя себе, ни хуя себе прочь из моей головы босиком кувырком с чемоданом в руке или без чемодана в руке на легке, в далеке пока я по тебе не проехал катком прочь из моей головы над Москвой на метле через тернии к звездам с буквой "У" в левом верхнем углу в треугольнике равностороннем на заднем стекле прочь из моей головы оборвав провода спутав карты, фигуры, сметая с доски разбивая шлагбаумы на полном ходу оставляя разрушенными города из моей головы где сферой становится плоскость где то горит фейерверк то тает свечка из воска где музыка Баха смешалась с полотнами Босха и не дружат между собой полушария мозга где крутится строчка одна днем и ночью: "Вали из моей головы очень срочно" и вместе собой забери о тебе мои мысли - чтобы богу не показалось что мы в этом мире слишком зависли

Не перестаю дивиться

2007-01-10T23:25:22Z

Читал сегодня это. Случайно поинтересоваться решил вдруг.

http://priscillasplash.livejournal.com/

Пестец.

Олеся как Олеся

2007-01-07T18:01:24Z

Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся ещё возможно что просто боль сверлит мои мозги Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Вся прелесть здравого смысла хороша для опьянения; трезвость склоняет к излишнему резонёрству. "Форсированный" двигатель любви так же искусственнен, как и искусственна, в таком случае, чистота чувств. Основной же пафос заключён в полемичности относительно романтического миросозерцания - развенчание романтического образа и замена псевдоромантичностью; сильной, но отнюдь не возвышенной страстью. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Где-то нужно будет прикупить немного здравого смысла и трезвости. Лишь они смогут удержать меня от метафизической экзальтации, мне нельзя допускать излишеств в абстрагированности. Это приводит к мнимому аутсайдерству - видению картины окружающего мира в свете искусственно созданных черт. Это отсутствие верных друзей, любящих тебя людей, преданных тебе - никого, с кем можно быть до конца откровенным, на кого можно положиться в момент опасности. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Тянется мой сон, образ невесом. Жизнь легка и всё включено. Мёртвым всёравно, детям всёравно. Всё включено. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся В свою очередь это является своеобразной разновидностью эстетики авангарда в сторону архаизации речи - очередное бегство. Авангардные неологизмы, вульгаризмы и, даже, варваризмы как в словах, так и на деле являются способом избавления от вех "окультуренности". Но, попытка соединить мир абсурда с миром порядка обернулась пыткой. Альтернативность подменяется китчевостью. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Включив абсурд и недостаточность веры в абсолютизм ценностей - циническое чувство - в любовь, я смешиваю её. Это - ещё одно свидетельство пустоты пантеона. "Благодаря" этому любовь оборачивается фарсом, разлагающим её. Особенно тогда, когда она слаба, превращает её в отдельные элементы, которые чреваты игривыми метафорами. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Моск перегрет - лопнула корка. Арбуз. Всё хорошо Шато Марго, всё хорошо. Это любовь. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Эмоциональные квадраты становятся кругами, которые, в свою очередь, сжимаются в точку. Аромат абсурда, привкус экзистенции на губах.. Разве что мускусный аромат, смешавшийся с запахом гашиша напоминают о разложении и отчаянии. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Сложность в том, что удержаться на высоте, найти смысл в одиночестве и свободе и избежать банальности. Захватившая всё обыденность жизни превращает меня в мёртвую душу - предмет. Сгустившаяся на периферии, в замкнутом пространстве, обыденность создаёт смысл (бессмыслицу) жизни. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Зима обещает быть очень жестокой. В табачном дыму, за спиртных напитков распитием. Я не живу, я слежу за собственной жизни развитием. Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся Олеся :/end

хэппи нью...

2006-12-12T00:33:52Z

http://www.media-pc.ru/?action=sel_pos&pos=6833&kat=44

Отличный подарок... Мне... Ох...т:)

Бойцовский Клуб

2006-12-10T22:04:02Z

«Если Вы читаете это, значит это предупреждение именно для Вас. Каждое слово, которое вы прочитаете, бессмысленно - вы просто тратите напрасно очередную частичку своей жизни. Неужели Вам больше нечего делать? Неужели Ваша жизнь настолько пустая и серая, что Вы даже не можете найти, чем занять себя в свободное время? Неужели Вы прочитали все, что хотели прочитать? Неужели Вы подумали обо всем, о чем хотели подумать? Немедленно отправляйтесь на улицу. Найдите себе особу противоположного пола. Прекратите совершать дурацкие покупки и завязывайте с мастурбацией. Увольтесь с работы. Начните драку. Докажите, что Вы живы. Если Вы не начнете действовать, то так и проживете свою никчемную жизнь. Я Вас предупредил….. Тайлер»

Ускорение свободного падения. "О".

2006-12-07T21:57:25Z

Утро, просыпаюсь под "Waiting for a miracle" Leonard Cohen. Что день грядущий нам готовит? Не знаю, но сегодня я не жду чуда. Чудес больше не будет. Переключаю треки, начинается Led Zeppelin - Stairway to heaven. Прекрасная композиция. Думаю, под неё легче будет писать.

Я не помню, когда я начал ускоряться. Этот процее начался как-то совершенно незаметно для меня. Но произошло всё тогда, когда я понял, что обрести свободу невозможно. Попытки найти свободу делает каждый. Кто-то считает, что все свободы начинаются со свободы выбора. Я считаю, что все свободы начинаются от свободного мышления.

А как можно говорить о свободе? Свобода - условность, не более того. И я не говорю о "Большом Брате", я не говорю о цезуре. Я говорю о свободных мыслях. Так или иначе образ нашего мышления складывается из получаемой информации. Как создать что-то конструктивно новое, как синтезировать свободу из замкнутости кругозора? Так или иначе мы вынуждены считаться с тем, что наше познание, хоть и разносторонне, но всё равно сводится к тому, что мы можем осознать. И создавать человек может на том уровне, на котором он находится в конкретный момент. "Выше головы не прыгнешь".

УРОБОРОС.

Мы живём с вопросами. Мы задаём эти вопросы. Но не знаем ответа на свои "проклятые" вопросы. Находя ответы, мы понимаем, что это не ответы. Может, проблема в формулировке вопросов, что мы задаём себе? На не-вопрос получишь не-ответ.
Попробуем представить жизненный путь человека в виде Лабиринта.
Зверь живёт в каждом. В Лабиринте собственного "Я" человек живёт постоянным поиском. И, блуждая в себе, порой находишь то, что кажется нитью Ариадны. А на поверку эта нить оказывается ещё одной дорогой в тупик.
Как сказала моя знакомая: "мне не нужен ключ к себе, помогите мне выйти из себя". Неискушённому эти искания могут показаться попыткой найти ответ на вопрос "кто Я?" На самом деле "кто Я" не вопрос. На не вопрос есть не-ответ. Ты - абстракция, кто ты, решать самому.

Когда настанут Сумерки Богов, змей проглотит землю, а волк - солнце.

Вы уже дошли до состояния, когда у вас нет времени, чтобы разрешить те
проблемы, которые отнимают у вас все время???

Кто любит падать, тот любит лед
Во тьме танцует гигантский кот
Он словно свет, но наоборот
Я выдуман напрочь
Я выдуман напрочь

Кое-что из Бродского.

2006-12-07T21:15:49Z

ПОХОРОНЫ БОБО

1
Бобо мертва, но шапки недолой.
Чем объяснить, что утешаться нечем.
Мы не проколем бабочку иглой
Адмиралтейства - только изувечим.

Квадраты окон, сколько ни смотри
по сторонам. И в качестве ответа
на "что стряслось" пустую изнутри
открой жестянку: "Видимо, вот это".

Бобо мертва. Кончается среда.
На улицах, где не найдешь ночлега,
белым-бело. Лишь черная вода
ночной реки не принимает снега.

2
Бобо мертва, и в этой строчке грусть.
Квадраты окон, арок полукружья.
Такой мороз, что коль убьют, то пусть
из огнестрельного оружья.

Прощай Бобо, прекрасная Бобо.
Слеза к лицу разрезанному сыру.
Нам за тобой последовать слабо,
но и стоять на месте не под силу.

Твой образ будет, знаю наперед,
в жару и при морозе-ломоносе
не уменьшаться, но наоборот
в неповторимой перспективе Росси.

3
Бобо мертва. Вот чувство, дележу
доступное, но скользкое, как мыло.
Сегодня мне приснилось, что лежу
в своей кровати. Так оно и было.

Сорви листок, но дату переправь:
нуль открывает перечень утратам.
Сны без Бобо напоминают явь,
и воздух входит в комнату квадратом.

Бобо мертва. И хочется, уста
слегка разжав, произнести "не надо".
Наверно, после смерти - пустота.
И вероятнее, и хуже Ада.

4
Ты всем была. Но потому что ты
теперь мертва, Бобо моя, ты стала
ничем - точнее, сгустком пустоты.
Что тоже, как подумаешь, немало.

Бобо мертва. На круглые глаза
вид горизонта действует, как нож,но
тебя, Бобо, Кики или Заза
им не заменят. Это невозможно.

Идет четверг. Я верю в пустоту.
В ней, как в Аду, но более херово.
И новый Дант склоняется к листу
и на пустое место ставит слово.

1972

НАБРОСОК

Холуй трясется. Раб хохочет.
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.

Се вид Отчества, гравюра.
На лежаке - Солдат и Дура.
Старуха чешет мертвый бок.
Се вид Отечества, лубок.

Собака лает, ветер носит.
Борис у Глеба в морду просит.
Кружатся пары на балу.
В прихожей - куча на полу.

Луна сверкает, зренье муча.
Под ней, как мозг отдельный, туча...
Пускай Художник, паразит,
другой пейзаж изобразит.

1972

ПЕСНЯ НЕВИННОСТИ, ОНА ЖЕ - ОПЫТА.

"On a cloud I saw a child,
and he laughing said to me..."
W.Blake

1
Мы хотим играть на лугу в пятнашки,
не ходить в пальто, но в одной рубашке.
Если вдруг на дворе будет дождь и
слякоть,
мы, готовя уроки, хотим не плакать.

Мы учебник прочтем, вопреки заглавью.
То, что нам приснится, и станет явью.
Мы полюбим всех, и в ответ - они нас.
Это самое лучшее: плюс на минус.

Мы в супруги возьмем себе дев с глазами
дикой лани; а если мы девы сами,
то мы юношей стройных возьмем в супруги,
и не будем чаять души в друг друге.

Потому что у куклы лицо в улыбке,
мы, смеясь, свои совершим ошибки.
И тогда живущие на покое
мудрецы нам скажут, что жизнь такое.

2
Наши мысли длинней будут с каждым годом.
Мы любую болезнь победим йодом.
Наши окна завешены будут тюлем,
а не забраны черной решеткой тюрем.

Мы с приятной работы вернемся рано.
Мы глаза не спустим в кино с экрана.
Мы тяжелые брошки приколем к платьям.
Если кто без денег, то мы заплатим.

Мы построим судно с винтом и паром,
целиком из железа и с полным баром.
Мы взойдем на борт и получим визу,
и увидим Акрополь и Мону Лизу.

Потому что число континентов в мире
с временами года, числом четыре,
перемножив и баки залив горючим,
двадцать мест поехать куда получим.

3
Соловей будет петь нам в зеленой чаще.
Мы не будем думать о смерти чаще,
чем ворона в виду огородных пугал.
Согрешивши, мы сами и станем в угол.

Нашу старость мы встретим в глубоком
кресле,
в окружении внуков и внучек. Если
их не будет, дадут посмотреть соседи
в телевизоре гибель шпионской сети.

Как нас учат книги, друзья, эпоха:
завтра не может быть также плохо,
как вчера, и слово сие писати
в tempi следует нам passati.

Потому что душа существует в теле,
жизнь будет лучше, чем мы хотели.
Мы пирог свой зажарим на чистом сале,
ибо так вкуснее: нам так сказали.

* * *

"Hear the voice of the Bard!"
W.Blake

4
Мы не пьем вина на краю деревни.
Мы не дадим себя в женихи царевне.
Мы в густые щи не макаем лапоть.
Нам смеяться стыдно и скушно плакать.

Мы дугу не гнем пополам с медведем.
Мы на сером волке вперед не едем,
и ему не встать, уколовшись шприцем
или оземь грянувшись, стройным принцем.

Зная медные трубы, мы в них не трубим.
Мы не любим подобных себе, не любим
тех, кто сделан был из другого теста.
Нам не нравится время, но чаще - место.

Потому что север далек от юга,
наши мысли цепляются друг за друга.
Когда меркнет солнце, мы свет включаем,
завершая вечер грузинским чаем.

5
Мы не видим всходов из наших пашен.
Нам судья противен, защитник страшен.
Нам дороже свалка, чем матч столетья.
Дайте нам обед и компот на третье.

Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны во лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази.

Нам приятней глупость, чем хитрость
лисья.
Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
И, когда их срывает Борей до срока,
ничего не чувствуем, кроме шока.

Потому что тепло переходит в холод,
наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
Не рассудок наш, а глаза ослабли,
чтоб искать отличье орла от цапли.

6
Мы боимся смерти, посмертной казни.
Нам знаком при жизни предмет боязни:
пустота вероятней и хуже ада.
Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".

Наши жизни,как строчки, достигли точки.
В изголовьи дочки в ночной сорочке
или сына в майке не встать нам снами.
Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.

То не колокол бьет над угрюмым вечем!
Мы уходим во тьму, где светить нам
нечем.
Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
Дайте нам припасть напоследок к фляге.

Почему все так вышло? И будет ложью
на характер свалить или Волю Божью.
Разве должно было быть иначе?
Мы платили за всех и не нужно сдачи.

1972

***
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.

Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли
сама земля
закругляется под каблуком.

И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".

***
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.

Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.

Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст
не имевших сказать кому.

Альфи-порно

2006-12-07T21:11:19Z

eksistence | absurd | Kамю

2006-12-05T09:46:13Z

Если все нарисовать, будет скользкое пятно
Очень скользкое пятно, слишком сложно не упасть

Я стрельну себе в висок, потекет веселый сок
Если это повторить, будет вдвое веселей
Когда нечего терять, можно долго протерпеть
Можно весело смотреть и цветочки собирать
Егор Летов

Гришковец, Евгений.

2006-12-05T09:13:23Z

ckot
... спектакль "Как я съел собаку",недурственно
но ,увидев на СТС 2х минутные спичи,по стилю и содержанию напоминающие песнопения туркмена,катающегося по пустыне на вербляди,я обрел уверенность,что Гришковец - обычный проходимец

antichrist
нет,он необычный проходимец

ckot
а,ну да,он богоизбранный проходимец,как и все проходимцы с неистребляемой иссиня-черной щетиной и вселенской печалью в карих глазах

Жизнь после смерти.

2006-11-20T21:51:29Z

- Моё жизненное кредо - живи одним днём!
- А... Да, сильно. Главное, красиво. А если добавить частичку исступлённости и привлечь публику, то можно, пожалуй, даже закатить неплохую попойку. Под стягами "Жизни одним днём".
- Ты о чём?
- о том, что утром все разойдутся по домам, а тебе придётся думать о том, где взять денег на ещё один день. Соответственно, тебе приходится задуываться о грядущем. Ты ведь не собираешься завтра сдохнуть, я, по крайней мере, не читал об этом в утренней газете.
- Я не собираюсь вообще подыхать. Помереть ещё может быть, но сдохнуть... Это не по мне.
- Хорошо. Спрошу по-другому. Тебе нравится твоя жизнь, ты вполне устроен своим положением и не обделён вниманием. Так?
- Ну... Да.
- Не ты ли мне говорил, что будешь жить вечно?
- Эй, я понял к чему ты клонишь. Вот что я тебе скажу: не передёргивай, вечной жизни не будет и я это знаю. Просто у меня есть только один день, только моё "сейчас", в котором, собственно, я и живу. Хрен его знает, что будет завтра. Всё, что ты знаешь о завтра это результат анализа информации и твоё понимание завтра, твоя стройка личных планов на дальнейшую жизнь исключает других людей. То есть ты не знаешь, что на завтра у твоего босса, у твоего соседа по лестничной клетке, у водителя серебристой девятки, который будет проезжать через перекрёсток, через который, в спешке, ты решишь по-быстрому перебежать. Который будет проезжать по тебе. Он не входил в твои планы, а ты не входил в его планы. Твои планы, такие безупречные, колоссальные планы на счастливое будущее, рушатся. И всё же, я собираюсь жить вечно. Я собираюсь прожить свою маленькую вечность.
- Ты собираешься жить вечно? Так вот что я тебе хочу сказать: чтобы жить вечно, тебе придётся пересмотреть кое-что.
- И что же? Мультфильмы Уолта Диснея?
- Нет. Я говорю о том, что нельзя жить вечно одним днём. Если ты считешь, что живёшь одним днём, то ты ошибаешься. Жизнь "одним днём" предполагает, что либо завтра будет точно такой же день, как и предыдущий, либо что завтра ты умрёшь. Собираешься жить вечно одним днём, заботься о будущем. Сделай свою жизнь стабильной. Стабильность, конечно, будет оставаться весьма шаткой условностью, но попробуй. Работа, дом, семья; однообразные тянучие дни "на склоне лет". Вот тогда-то, когда твоя жизнь смажется в один большой день, ты сможешь сказать "я живу одним днём". Только вот радости от этого никакой не будет. Ты хочешь этого?
- Я... Я не знаю. Но почему мой единственный шанс прожить _один день_ должен закончиться смертью?
- Потому что ключ в формулировке. Ты собираешься его прожить. Когда ты говоришь об этом, то говоришь в прошедшем времени. Ты говоришь о жизни в прошедшем времени.
- Но...
- Я не договорил. Так вот, ты просто-напросто лентяй и безалаберный тип. А твоя смелость и решимость всего лишь обратная, внешняя, сторона страха. Ты боишься смерти.
- Кто не боится смерти... Разве что дурак.
- Ты боишься не смерти. Ты попросту не знаешь, что такое смерть. Ты можешь охарактеризовать это состояние, но не более того. Ты боишься того, что не можешь познать, боишься неизвестности.
- Тогда может скажешь мне, что будет после смерти?
- Я не знаю, что будет после смерти. Я знаю, что будет после жизни.